Анна Леонтьева ⟩ Туман войны: как россияне (не) справляются с мыслью о том, что их страна воюет

Анна Леонтьева
, психолог
Туман войны: как россияне (не) справляются с мыслью о том, что их страна воюет
Facebook Messenger LinkedIn OK Telegram Twitter Whatsapp
Comments 3
Буча.
Буча. Фото: Laurence Figa-Talamanca
  • Вынужденное привыкание к войне происходит в атмосфере жесткой публичной цензуры
  • В российском обществе отсутствует привычка группового обсуждения сложных вопросов
  • В ситуации большой беды ни к чему искать положительные эмоции – осмысленная деятельность важнее

Основная стратегия российской пропаганды – делать вид, что войны нет. Эта стратегия работает для очень многих россиян, удерживая их в тумане, который помогает избежать ужаса и бессилия, пишет психолог Анна Леонтьева, покинувшая Россию после начала войны в Украине.

Война проникла в самоощущение и отношения россиян в стране и за ее пределами. Она вызывает эмоциональную и умственную подавленность. Разумеется, воздействие войны на людей в Украине страшней и трагичней. Но российское общество и все, так или иначе причастные, не могут, конечно, выиграть от злодеяний. Они встречают свои последствия беды.

Для россиян, к которым отношу себя я, война началась как травма, смешавшая карты. За минувшее время начали вырисовываться способы привыкания к ней. И в отличие от, например, пандемии COVID19, вынужденное привыкание происходит в атмосфере жесткой цензуры публичного общения. Это не только блокирует возможность политических действий, но и усугубляет травму, одиночество и бессилие конкретных людей.

Первичные реакции

В первые дни война (или – ее новый этап, если вести отсчет с 2014 года) поразила людей вокруг меня. Примечательно, что люди во все более милитаризующейся стране были застигнуты врасплох реальной войной, чье символическое присутствие так заметно нагнеталось последнее десятилетие. Например, мой ребенок в младшей школе в Москве изучал войну буквально круглый год. Кроме универсальных 23 февраля и 9 мая, осенью для внеклассного чтения запускалась тема обороны Москвы.

Конечно, эту милитаризацию замечали и тяготились ею. Она сыграла свою развращающую роль. При этом интересно, что и те, кто принимали символическую повестку режима, соглашались с аннексией Крыма и носили георгиевскую ленточку, вовсе не обрадовались 24 февраля. «Как-то не по-человечески это происходит», – сообщила мне через пять дней после начала войны растерянная женщина, всегда поддерживавшая режим в России.

Примеры одобрения внезапно начавшейся войны, которые я видела в первые недели, были связаны с классическим конформизмом. Не убеждение, но мотив соответствовать нормам, какие бы они ни были, – таков механизм этого согласия. В экспериментах по выявлению конформизма обычно около 40% людей готово давать заведомо неверные ответы на вопросы, следуя группе, специально изображающей массовое заблуждение. Я встречала, например, одобрение угроз со стороны России в исполнении охранников в учреждениях и попутчиков в транспорте. Аргументированные возражения заставляли этих людей теряться и отступать, даже извиняясь.

В первые дни войны мое окружение живо интересовалось новостями. Люди делились переживаниями, ожиданиями, мыслями. Каждый высказанный протест был важен и нужен, каждое согласие в оценках – ценно. Обсуждая, мы переживали тот страшный факт, что наша страна развязала войну. Но в российском обществе отсутствует привычка группового обсуждения сложных вопросов.

Я, например, написала в родительский чат класса, где учится мой ребенок, что события, вероятно, будут обсуждаться среди детей и дала ссылку на антивоенную петицию. Сообщение повисло без ответа, а через сутки в чате началось обсуждение ближайшей экскурсии. Зато меня тут же личным сообщением поблагодарила другая мама. Сильная потребность в солидарности и связности на уровне сообществ никуда не делась, но за последние месяцы ее пересилил страх.

Привычка к войне

Так постепенно наступил и второй этап, когда все больше людей начали привыкать к войне и смиряться с ее постоянной тенью на всех аспектах своей жизни. Психологи в социальных сетях стали рассказывать аудитории о стрессе и внимании к себе. Усталость, вспышки непонятных эмоций, растерянность, плаксивость, бешеная работоспособность – реакции на ненормальность войны были многообразны. И это на фоне того, что с начала войны в России закрыты все независимые медиа, блокируются социальные сети, преследуются публичные высказывания о войне. Публичная немота и раньше была свойственна российскому обществу, поэтому сегодня просто упоминание войны становится частью антивоенной позиции внутри страны.

Гроза на украинском направлении и не думает кончаться. Она превратилась в гулко грохочущий туман, у которого есть свои признаки. Во-первых, это рукотворный туман. Основная стратегия российской пропаганды – делать вид, что войны нет. Эта стратегия работает для очень многих россиян, удерживая их в состоянии когнитивного диссонанса. С одной стороны, обсуждение войны криминализируется, с другой – такое обсуждение не ведет к ясным реалистичным действиям. Затуманивание темы войны помогает избежать ужаса и бессилия, поэтому российская пропаганда с готовностью потребляется многими россиянами.

Во-вторых, этот рукотворный туман выглядит как естественный. Люди склонны сначала к адаптации, а затем и натурализации самых ужасных обстоятельств. Неопределенность – это показатель невозможности пережить войну, в том числе и в исполнении тех, кто не закрывается от чудовищности сложившегося положения. Мы ведь не только «психологически реагируем» на войну, но и «переживаем» ее. Психолог Федор Василюк описывал переживание как полноценную внутреннюю деятельность, когда невозможно преодоление обстоятельств на практике.

Отсутствие не только политических инструментов влияния, но и возможности свободного публичного разговора заставляет современных россиян удерживать переживания внутри. В этом смысле туман – замороженная работа переживания. Каждый «праздник» в воюющей России, как и каждый тяжелый разговор, приоткрывающий бездну между собеседниками, добавляет плотности этому туману.

В личной оптике

Я уехала из России через две недели после начала войны. Меня погнал страх возможного закрытия границ. Я застала период, когда в стране начинали складываться формы жизни в военное время. Растерянность конформистов сменялась растущей тревогой, которая искала выхода. И вскоре после этого Путин произнес речь о «национал-предателях». Единомышленники стали все чаще срываться друг на друга. В социальных сетях – на главной арене политического самовыражения россиян – стало еще больше агрессии, чем обычно.

Студентка написала на меня жалобу за недостаточный патриотизм. Вслед за страхом и злостью пришла меланхолия. Мы потеряли много – предсказуемость, довоенные надежды, планы, карьеру, привычный образ себя и своей страны в мире вне зависимости от того, был он нашей иллюзией или нет. Продолжают рваться многие связи – с родственниками, коллегами, друзьями.

Но все фрустрации россиян меркнут перед вредом, который наносят Украине наши войска. И это тоже напускает туману: дозволено ли нам говорить о своих потерях на фоне трагедии, которая разразилась из-за нашего режима?

Отъезд помог снизить риски и придал сил пережить происходящее. Негативные эмоции где были, там и остались. Разве что страх за себя и близких стал слабее. Грустно, что ребенок вырван из школьной жизни. Зато нет ожидания ссор с одноклассниками и лжи от учителей. Мне повезло, что из минувших месяцев войны один я провела в больнице. Именно там я перешла к малым осмысленным шагам, не пытаясь лгать себе, что все нормально. В ситуации большой беды ни к чему искать положительные эмоции – осмысленная деятельность важнее. В помощи беженцам так или иначе участвуют все известные мне россияне, как оказавшиеся за рубежом, так и оставшиеся в России. Потому что даже при политическом бессилии, чтобы сохраниться как личности, мы бережем связи, помогаем нуждающимся, исполняем долг, нащупываем осмысленные действия. Ждем окончания войны.

Анна Леонтьева, магистр психологии и социальной политики. Социальный психолог, исследовательница культуры и эмоций. Училась в Москве и (МГУ) и Вашингтоне (Джорджтаун), преподавала в вузах Москвы (ВШЭ, РАНХИГС, МВШСЭН), сотрудничала как консультант и исследовательница с рядом российских НКО. С 2022 года живет в Ереване, Армения.

Ключевые слова
Наверх