Интервью Rus.Postimees ⟩ Исследователь репрессий: советская оккупация Эстонии иллюстрирует логику войны в Украине и работу российской пропаганды

Бронзовый солдат - символ советского присутствия. В закрытом виде особенно. Фото: TAIRO LUTTER/Postimees Grupp/Scanpix Baltics
Ян Левченко
, журналист
Copy

Много лет прошло с появления в Эстонии советских военных баз, которые задержались здесь на полвека. Но параллели той эпохи с нашим временем стали обычным делом, и это тревожный симптом. О том, как тоталитарная зараза проникает в нас и каковы шансы поучиться на ошибках прошлого, Rus.Postimees поговорил с тартуским историком Тимуром Гузаировым.

Многие жители Эстонии и сегодня считают, что оккупация страны Советским Союзом накануне Второй мировой войны была «добровольным присоединением». Этот процесс сопровождался уничтожением и вытеснением людей, объявленных «чуждым элементом». Среди них были не только эстонцы, но и множество носителей русского языка. Тимур Гузаиров ходит, как на работу, в архив, где читает следственные дела 1940-х годов. Он выбирает истории русскоязычных жителей предвоенной Эстонской Республики, с которыми оккупанты расправлялись особенно жестко как со старыми проверенными врагами советской власти.

Историк и филолог Тимур Гузаиров.
Историк и филолог Тимур Гузаиров. Фото: личный архив

Тимур Гузаиров (1977) – родился в Кохтла-Ярве, учился в Тарту, где живет и сейчас. Русский филолог, историк, преподаватель и независимый исследователь. Защитил в 2007 году PhD-диссертацию «Жуковский – историк и идеолог николаевского царствования», параллельно все более концентрируясь на теме «Русские в Эстонии». Один из трех соавторов фундаментальной «Хроники русской культурной и общественной жизни Эстонии (1918-1940)» (В двух томах; Tallinn: Aleksandra, 2016-2017), к составлению которой присоединился, чтобы завершить труд одного из своих учителей - профессора Сергея Исакова.  

- Как вы начали заниматься этим материалом? У вас, кажется, были другие интересы?

- Девять лет назад, в 2014 году, я прочел книгу Карло Гинзбурга «Сыр и черви», где выдающийся итальянский историк реконструирует ментальную жизнь мельника XVI века на основе допросов инквизиции. Мне стало интересно, можно ли сделать то же самое на материале допросов НКВД. И я вспомнил, как в одном докладе Сергей Исаков говорил, что в наших эстонских архивах все советские дела открыты, можно читать сколько угодно. Я приехал в Таллинн, где тогда хранились эти дела, и заказал два из них. Я хотел узнать, как ведут себя люди на допросе. В 2017 году в Тарту построили новое здание архива, и фонд, где хранятся эти дела, переехал туда. Так архив стал от меня в шаговой доступности. И если до 2017 года я прочитал примерно 30 дел, то после я начал штудировать их десятками в год.

- Вы что-то написали об этом?

- Пока что я остаюсь читателем. Я человек, у которого есть странное хобби – ходить в архив. И если я начал заниматься этим случайно, то продолжаю вполне сознательно. При всем уважении к идее сохранения памяти о расстрелянных людях я скорее интересовался тем, как человек ведет себя на допросе, как меняется его картина мира и понимание отдельных фактов.

- О каких фактах идет речь?

- Меня интересовало, что происходит с языком. Как тоталитарный, отчужденный, «деревянный» советский язык проникает в живую речь человека, приручает ее. Я читал и видел, как человек начинает сдавать себя, отказываться от своего «я». В той же степени меня волновали факты сопротивления. Когда человек не просто отказывается давать показания на кого-либо или на самого себя, а когда он отстаивает свою живую речь.

Протокол допроса Добрышевского, директора школы из Нарвы. Подозреваемый зеркалит язык следователя, но пытается сопротивляться. 
Протокол допроса Добрышевского, директора школы из Нарвы. Подозреваемый зеркалит язык следователя, но пытается сопротивляться. Фото: личный архив

- Проникновение тоталитарного языка – это следствие его особой энергичности?

- Если говорить о языке, я бы тут остановился на примере двух писателей – Василия Никифорова-Волгина и Владимира Гущика. Оба выдающиеся литераторы и достаточно популярные фигуры. Оба писали о красном терроре 1919–20 годов. Никифоров-Волгин был арестован в мае 1941 года, на допросе он не выдержал и дал собственные показания. Это не следователь писал, а он сам, используя чужие, казенные формулировки: «Я враг, я написал антисоветский рассказ, я в нем очернил…» и так далее. Мы видим, как клише вытесняют живую речь. И если положить рядом это «чистосердечное» признание и фигурирующий в деле рассказ, можно увидеть, что это две разные личности.

- А Гущик? Он же был советским агентом, кажется. Ему это помогло как-то?

- Не помогло. С Гущиком история еще более драматическая. Он был зачислен в Северо-Западную армию, отступавшую от Петрограда. Тогда же в Гатчине он познакомился с писателем Куприным, и это оказало на него большое влияние (в 1919 году Александр Куприн был редактором армейской газеты «Приневский край» - прим. ред.). Многие рассказы Гущика, написанные и опубликованные в Таллинне и Риге, посвящены войне и террору. Но с конца 1930-х годов, возможно, под влиянием того же Куприна, который вернулся в СССР и там умер, у Гущика наметился просоветский уклон.

Владимир Гущик - русский литератор довоенной Эстонии.
Владимир Гущик - русский литератор довоенной Эстонии. Фото: Wikimedia Commons

Это не помешало ему осенью 1939 года взяться за выполнение заказа для Министерства просвещения Эстонской Республики. Он написал три книжки – о Пятсе, Лайдонере и художнике Келере, которые вышли уже в следующем году. И тогда же, весной 1940 года, буквально за несколько дней до аннексии Эстонии, Гущик становится сексотом, то есть принимает предложение следить за другими офицерами Северо-Западной армии, жившими в Эстонии. Также он передает советской стороне сведения о ряде промышленных объектов. В том числе, старший сын Гущика буквально со слезами радости передает СССР план сланцеперегонного завода, которым он занимался. Разумеется, при посредничестве отца. В 1941 году оба были арестованы, но сыну удалось избежать расстрела. На допросе Гущик-старший не выдерживает, как и Никифоров-Волгин. Гущик доходит до того, что пишет кассационную жалобу, где перечисляет свои заслуги перед советской властью. Например, раскрытие очередного антисоветского заговора. Уже в тюрьме.

- То есть он в советской тюрьме отыскивает новых врагов советской власти, которая его посадила?

- Да, это такое сотрудничество, которое превосходит самое себя. Полное человеческое падение. Расстрел ему заменили на лагерь. Там он начал писать стихи, в том числе довольно сильные. То есть один человек пишет доносы, а другой – уже позднее – возобновляет создание литературных произведений. Мы видим историю выбора, когда человек либо позволяет тоталитарному языку проникнуть в себя, либо изо всех сил сопротивляется. Причем записи допросов очень важно сопоставлять с текстами, которые гарантированно написал подозреваемый и которые приобщены к делу. Потому что сомнение в том, что запись допроса отражает язык самого фигуранта, всегда обосновано.

Кто со мной безмятежно во сне

Видел эти улыбки родные,

Наклонился любовно к жене

И шептал ей слова неземные.

И - вскочив на холодном полу

Под давящню аркою свода -

Видел, как в полутемном углу

Смерть смеется оскалом урода!

Владимир Гущик. Отрывок из стихотворения «Приговор» (декабрь 1941 года).

Отрывок из протокола осмотра книги Василия Никифорова-Волгина, 1967 год. 
Отрывок из протокола осмотра книги Василия Никифорова-Волгина, 1967 год. Фото: личный архив

- Испытываете ли вы эмоции, когда читаете эти документы?

- Я взял за правило, что прекращаю заниматься материалом, если замечаю за собой эмоции. Я могу и дальше что-то выписывать из таких дел, но докладов по ним не читаю, жду, чтобы успокоиться. Чувство страха у меня возникало, когда я читал документы о расстрелах. Для них существовали болванки-заготовки, куда вписывались данные человека, труп которого предавался земле. Одновременно с шоком от увиденного я испытывал и другие чувства, близкие даже удовлетворению. Например, в деле вслед за актом о расстреле я часто находил справку о том, что человек умер в лагере от болезни. Ее выдавали родственникам в эпоху «оттепели» - при Сталине же часто вообще ничего не сообщали. Система боялась признать истинные масштабы злодеяний, юлила, лукавила. Потом, в эпоху «перестройки», появлялся новый документ, где уже была изменена дата смерти и стояло – «расстрел». Значит, признали, значит, правда есть.

- Неслучайно «оттепель» называлась, как называлась. Ее делали те же люди, которые при Сталине подписывали приговоры…

- Советская репрессивная система в те годы просто отступила, но не сдалась. В одном из дел я читаю справку от 1956 года, где признается, что выселение семьи Быковых из Эстонии является необоснованным, а уже через два года – новый документ, где сказано, что все было обосновано, однако держать людей на спецпоселении нецелесообразно, поэтому их надлежит освободить без возвращения реквизированного имущества…

Отрывок прошения о разрешении взять с собой в лагерь личные вещи.
Отрывок прошения о разрешении взять с собой в лагерь личные вещи. Фото: личный архив

- Почему вы занимаетесь преимущественно русскоязычными жителями Эстонии?

- Во-первых, до поступления в Тарту в 1995 году я не знал о русских в Эстонии ровно ничего. Более того, я не подозревал, что до 1940 года здесь находились люди, не являвшиеся «советскими русскими». Во-вторых, я искренне считал, что репрессии и депортации – это исключительно трагедия эстонского народа. Это то, что я вынес из учебника, по которому заканчивал школу. В университете я узнал о Тамаре Милютиной, начал читать ее воспоминания, слушать доклады профессора Исакова. И поэтому чтение следственных дел НКВД-МГБ, где рассказывается о трагедии русскоязычных жителей Эстонской Республики, является для меня формой борьбы с тем «Гомо Советикус», который живет внутри меня.

- То есть это своего рода терапия?

- Совершенно точно. Начиная с кризиса «бронзовой ночи» я постоянно размышляю о разных словах, которые используют люди, по-разному видящие одни и те же события. Те, кто считают, что Бронзового солдата убирать было нельзя, уверены, что в 1940 году Эстония «добровольно присоединилась» к СССР. И наоборот, кто считает, что место Бронзового солдата - на военном кладбище, называют этот процесс «аннексией», за которой последовала длительная «оккупация».

Кто не считает, что место солдата - на военном кладбище, обычно уверен, что Эстония «добровольно присоединилась» к СССР.
Кто не считает, что место солдата - на военном кладбище, обычно уверен, что Эстония «добровольно присоединилась» к СССР. Фото: SANDER ILVEST/EESTI MEEDIA/SCANPIX

- Это кажется логичным. С начала войны в Украине есть какая-то динамика, как Вы ощущаете?

- После 24 февраля 2022 года это различие проступило особенно резко. В моем окружении есть люди, которые разделяют ценности Z-пропаганды. В разговорах со мной они отказываются признавать, что от появления в Эстонии советской власти могли пострадать и русскоговорящие люди. Поэтому мне и важно об этом напоминать. И еще один момент. Не знаю, как вы, но я просто ненавижу выражение «Не все так однозначно». Это безошибочный индикатор нравственной размытости. Когда я впервые открыл следственное дело и углубился в чтение, для меня не стоял вопрос о том, где абсолютное зло. Ничем нельзя скрыть то, что признание было выбито насильственным путем. Человек, который сначала говорит одно, а потом совсем-совсем другое, – это сломленный человек. Так что чтение следственных дел для меня – это еще и антидот против современной пропаганды.

- Сейчас люди, для которых «не все так однозначно», просто уходят от ответственности за свои слова. Читая следственные дела, вы можете проанализировать письменный текст. Современная пропаганда часто представляет собой крик. А шум труднее анализировать.

- Пожалуй, соглашусь. Большую часть своей научной жизни я писал о государственной идеологии, получающей ясное воплощение в тексте. Но однажды я оказался рядом с работающим телевизором и услышал, кажется, Владимира Соловьева. И внезапно ощутил, что поддаюсь – ведь напор так силен. И это неуловимая современность, а не управляемое наследие, с которым я до этого имел дело. Мне стало очень страшно, и я прибегаю к антидоту. Однажды я читал групповое дело, где офицеры Северо-Западной давали показания друг на друга. И вдруг я начал понимать, что все сходится, и никакими фактами нельзя опровергнуть тот кошмар, который вырисовывается из их слов. Только чтение до конца приводит в чувство – там есть справки о реабилитации.

Жалоба сапожника, поданная советским органам в 1940 году, в связи с тем, что он был осужден советскими властями как эстонский шпион в 1937 году после нелегального перехода границы.
Жалоба сапожника, поданная советским органам в 1940 году, в связи с тем, что он был осужден советскими властями как эстонский шпион в 1937 году после нелегального перехода границы. Фото: личный архив

- Действительно, метаморфоза с языком. Как ее можно описать?

- В речи появляются характерные клише. Например, человек писал показания на себя на прекрасном русском языке и везде вставлял чужой эпитет «антисоветский». Встречался и такой прием, когда показания писались собственноручно, и автор тщательно следил, чтобы советский язык не проник в его письменную речь. Однако намного чаще мы видим, что от допроса к допросу люди повторяют слова следователя, внося все меньше изменений.

- Повторенье – мать ученья…

- Да, и в итоге человек собственноручно пишет признание теми словами и конструкциями, которые были усвоены на допросах.

- Есть ли какие-то люди или группы, которые вызывают ваш повышенный интерес?

- Да, это те, кто были связаны с Северо-Западной армией, а после ее расформирования входили в те или иные союзы. Особенно трагична была судьба тех, кто присоединился к РОВСу (Русский Общевоинский Союз – организация, основанная бароном Петром Врангелем в 1924 году ради сохранения кадров русской армии за рубежомприм. ред.). Учитывая целенаправленную борьбу советских спецслужб со структурами Белой Армии, аннексия стран Балтии в 1940 году значила для членов РОВСа, как правило, расстрел. Можно сказать, что это был отложенный акт Гражданской войны.

Иллюстрация из журнала РОВС «Часовой» и нагрудный знак организации.
Иллюстрация из журнала РОВС «Часовой» и нагрудный знак организации. Фото: Wikimedia Commons

- Вы сказали – как правило. Были исключения?

- Мне попался сюжет о генерале царской армии Алексее Штубендорфе, который служил в Красной армии, а в 1922 году оптировался в Эстонию и вступил в РОВС. В 1940 году его, конечно, арестовали и этапировали в Ленинград. Там такого же калибра люди шли на расстрел. Но в январе 1941 года между СССР и Германией заключается договор, согласно которому лица немецкого происхождения из аннексированных СССР стран Балтии могут выехать в Германию. Штубендорф в это время еще не был приговорен к расстрелу, поэтому его освободили, отвезли в Эстонию и выдворили в Германию. Где он и умер в 1959 году, не дожив месяц до 82 лет.

- Это, мягко говоря, необычно.

Да уж. Но это балтийский немец. Но можно было и не быть немцем. Павел Алексеевский – также член РОВС, но у него жена немка. Как следствие – он также выдворен в Германию, где умирает в 1970 (!) году. По материалам дела не видно, был он завербован или нет. Меня поразило, что царский офицер может вот так взять и выйти из советской тюрьмы. И все это лишь потому, что между нацистами и советами были особые соглашения…

Комментарии
Copy
Наверх